«Пропадает, переживает, беспокоится»

Константин Богомолов раскрыл правду про связь Ксюши Собчак с властью

«Пропадает, переживает, беспокоится»

«Небольшая Бронная», которая ранее остальных закрыла сезон, все еще в ремонтных работах. Однако её художественный руководитель всегда теряется в театре, и пока артисты в отпуске, он на данный момент не про искусство. Его тревожут кабели, электричество, которого не хватает (в прежнем-то проекте мощности не были учтены), новое оборудование, танцкласс и остальные материальности. Он ли это — возмутитель спокойствия, он ли живописец, который взрывает своими мыслями социальные сети и информационное пространство? Оказывается, он, потому с Константином мы говорим о подростковой энергии его Манифеста «Европа 2:0», о трансгендерах в театре и гендерной режиссуре, также спонтанности Ксюши Собчак, близости к Кремлю и фраках с Рублевки.

Уголовного дела нет, но есть запущенность

— Послушай, ты же, живописец, — говорю я ему, — а во все вникаешь, как прораб какой-то… Это означает, что ты не доверяешь новому руководителю «Бронной» Елене Мироненко?

— Сейчас как раз я чрезвычайно почти все отпустил, а два года ранее вправду вникал во всё: внебюджет добывал, пробовал разобраться в бухгалтерии, рекламе и прочем. Однако в недавнее время процентов на 80 понизил свое участие в административно-хозяйственной работе.

— А что реально за шесть месяцев сделала новый руководитель в московском театре? Срок достаточный, чтоб осознать, кто чего стоит.

— Во-1-х, Елена всецело заменила менеджмент — инспекторов по кадрам, финансистов. В Департаменте культуры ей получилось сделать лучше старый проект, достигнуть изменений по оборудованию и нужного допфинансирования, который связан с реконструкцией и ремонтными работами театра. У нас в административной части два зала простаивали, забитые оборудованием и всяким хламом. За 7 дней они были очищены, и сейчас ребята там репетируют. Будут гастроли — в сентябре в Казахстан, проводятся консультации по иным городам. Новый руководитель радикальным образом санирует документацию и бухгалтерию театра, так как там чрезвычайно много накопилось всяческих вопросов.

— Есть возможность открытия административного либо даже уголовного дела?

— Уголовного дела нет, но есть запущенность в документообороте, нужно почти все прочистить.

— Я верно осознаю, что тебе с новым руководителем посчастливилось?

— Я считаю, да.

СЦЕНА ИЗ СПЕКТАКЛЯ «БЕСЫ ДОСТОЕВСКОГО». ФОТО: ПРЕСС-СЛУЖБА ТЕАТРА

«Я не чрезвычайно люблю, когда еще ничего не произошло, а уже началось»

— Конкретно новый руководитель успокоила общество, которая разносторонне посчитала новость об участи трансгендера Наташи Максимовой в будущей постановке театра «Вишневый сад», но не ты.

— Здесь такая история: режиссеру Миките Ильинчику, юному и горячему, мы предложили поставить «Вишневый сад». Вначале на роль Раневской была назначена наша актриса Марина Орел. А у Микиты появилась мысль испытать Наташу.

— Расскажи, что это твоя мысль насчет трансгендерной дамы. И, к слову, здесь вы не 1-ые: в «Практике» в спектакле «Занос» уже работает трансгендер Приятна Кертис.

— Если б это была моя мысль, то, как режиссер, издавна бы позвал к для себя Наташу Максимову в спектакль. Микита с ней знаком, она ходила на его спектакль «Благоволительницы», и он возжелал её испытать на сцене. А моя позиция: хочешь пробовать — пожалуйста. Однако не должен реклама идти впереди доказательного результата. А он это озвучил ранее, и начался шум. Я не комментировал положение дел, но чтоб нас не обвинили в хайпе, руководитель решила объясниться.

— Меня тревожит сценическая судьба Наташи. Театр оставил её либо все-же не согласился от её услуг?

— Это решение режиссера, и мы с Микитой издавна это проговорили: в театре работают проф артисты, но не мастера должны себя обосновать через показ. Балабанов, как понятно, брал в свои киноленты непрофессионалов и обосновывал, что они могут работать вровень с специалистами. Работай, покажи, и поглядим — да либо нет?

Вот Микита, когда у него появилась мысль взять Наташу в спектакль (а он глубочайший человек, в принципе не про дешевку), управлялся не её историей жизни и тем паче не продажей её впереди спектакля, а попыткой найти соответствие в настоящем человеке персонажу Чехова — даме с поломанной судьбой. Однако поначалу подобные вещи нужно обосновать снутри собственной работы, а позже уже презентовать в мир. Я не чрезвычайно люблю, когда еще ничего не произошло, а уже началось. По другому у мира появляется чувство, что люди хайпят.

— Так как это ты, Костя Богомолов, к таким ходам приучивший публику и прессу. Ты как художественный руководитель снимаешь спектакли, вмешиваешься в процесс?

— За время собственного пребывания тут я закрыл два спектакля: один делал режиссер из Прибалтики. Это было антихудожественно, и я произнес «нет», однако дирекция рассчитывала зарабатывать на проекте. А 2-ой — кооперативный с антрепризой Робермана: тоже оказалось невразумительно. Тут всякий раз решение принимается зависимо от определенной ситуации. В «Благоволительницы» я не вмешивался, давал советы по составу, по решениям, но видел, что передо мной суровый режиссер. Либо в «Бэтмене против Брежнева» немножечко посодействовал Саше Денисовой с выпуском спектакля. В «Норме» у Диденко просил его, чтоб там не было политических спекуляций. И для меня это принципиально: наш театр располагается вне политической и социальной борьбы. Мы — про художественное, про человеческое, про концептуальное.

СЦЕНА ИЗ СПЕКТАКЛЯ «БЕСЫ ДОСТОЕВСКОГО». ФОТО: ПРЕСС-СЛУЖБА ТЕАТРА

«…А одиночества волка нет»

— Знаешь, у меня чувство, что я разговариваю все-же с иным Костиком Богомоловым, который не принимает участие, не состоит, не так радикален, как до этого. Просто как Костик из «Покровских ворот», который произносит: «Вы еще изумитесь, как я изменюсь. Каким рассудительным, каким суровым буду я». Что произошло-то?

— Меняюсь не последний год, а годы. И основное — беру на себя вину за большой дом, группу людей.

— А ты их любишь?

— Я люблю их, когда они отдаются делу. Терпеть не могу, когда люди считают себе вероятным получать средства, ассоциируясь с кое-чем неплохим, принципиальным, значительным, но при всем этом не работая. Другими словами пахота для меня — это супер принципиальная вещь. Все должно быть по заслугам.

Я люблю различный театр. И в театре для меня принципиально сначала качество актерской работы, качество выделки спектакля. Я закончил биться за место в проф пространстве — как специалист я состоялся, и моя задачка — делать высококачественный, неплохой театр. Это раз, а два — делать театр узкий, непростой. Да, я люблю зрительский фуррор, мне принципиально, чтоб место было успешное, но не закапсулированное, варящееся в своем соку. Театр — это подобное искусство, где ты должен пройти по лезвию меж желанием приглянуться людям и надобностью сохранить себя. Желание приглянуться — отличная вещь, но нельзя туда упасть.

— Чтоб юному режиссеру трудиться в театре у Константина Богомолова, как ему приглянуться?

— Иметь характер, самость, уметь отстаивать себя. Дать мне чувство, что я могу на человека положиться в профессии. Чтоб человек, которому доверят артистов, материал и ресурсы, будет к данному относиться трепетно, будет иметь характер со всем этим управляться.

— И ты готов взять с улицы неофита, без режиссерского образования?

— Сейчас некоторые выпускники режиссерских факультетов сами как неофиты. Для меня принципиально, чтоб в человеке была такая энергия, когда ты видишь его и ощущаешь — вот режиссер. Как это было, когда 1-ый раз ко мне пришел Микита. Как пришел Эдгар Закарян, ученик Андрея Могучего. В них я вижу характер.

Слушай, когда я сам поступал к Андрею Гончарову, преподаватели мне начали говорить: «Это все не так, некорректно». Даже начали кричать на меня, и в ответ я тоже начал что-то кричать. Тогда они резко скинули интонацию, поглядели на меня: «Ну, по последней мере, орать может» и пропустили на последующий тур. А чрезвычайно много приходит ребят отличных, милых, чего-то они желают сделать, а характера нет, зубов нет. Одиночества волка нет. Режиссер — это одиночество волка, и оно должно быть даже в юном парне. Даже в его ответе: «Не знаю» обязана быть воля — «не знаю, но узнаю». Режиссер — 90 процентов это характер и 10 — талант.

— У тебя есть половые предпочтения в режиссуре? На данный момент на данном поле чрезвычайно интенсивно играют дамы. Однако лучше бы некоторые из них этого не делали.

— Не буду лгать, у меня есть предубеждение, что режиссура — это мужская профессия. Я с почтением отношусь к представительницам другого пола в данной профессии, но чувствую, что мужчина, сидячий передо мной и излагающий собственный план, вызывает у меня больший энергетический отклик, чем дама. Однако… у нас в театре ставит Саша Денисова, Женя Громова… Я изучаю все обращения вровень, но снутри такая фигня есть, и я осознаю, что в каких-либо вещах необходимо изживать внутри себя мелкое жлобство: вот это — баба, а это — мужчина.

— Чтоб тебя позже не обвинили в гендерной дискриминации.

— Я в принципе никогда не феминист. У меня вызывают иронию попытки выровнять равенство при помощи квот — это бред и абсурд. Люди должны получать по таланту, но не по цвету кожи, полу и т.д..

СЦЕНА ИЗ СПЕКТАКЛЯ «ДЯДЯ ЛЕВА». ФОТО: ПРЕСС-СЛУЖБА ТЕАТРА

«Играться. До полной смерти серьезно!»

— А вот сейчас о твоем Манифесте «Европа 2:0». Когда живописец заявляется с манифестом, мне видится, что он делает это с определенной целью — политической, карьерной, манифестным выражением предвосхищая какие-то последующие деяния. Быть может, ты хочешь сделать не политическую, а экологическую партию либо стать главой СТД?

— Если ты про политику, то я туда не захожу. И я даже не член СТД. Желаю СТД счастья, здоровья и достижений, чтоб Альянс стал больше энергичной и приметной в плане проф защиты организацией. Однако это не моя забота и не моя деятельность.

— Если не партия, не выгода, тогда что? Накипело?

— Накипело. Я расценил, что имею право сосредоточить то, что говорил в различных интервью, и выкатить это в виде Манифеста. И Манифест обосновал ординарную вещь — у нас в публичном мнении (в политике частично) не хватает конкретной, доверчивой, быть может, открытой энергии. Почему к моему выражению так подключились? В нем есть такая наглость подросткового отчаяния.

— Текст очень умен для ребенка. Если лишь вундеркинд писал?

— Взрослый человек задумается: «Как так — назвать текст «Манифест»? Засмеют же, это претензия. Может, лучше как-то поординарнее назвать?» Я решил, что буду ребенком. Отчаянным, которые бунтуют. Откровенным.

— Сообщи, ты этот добросовестный, что на амбразуру пошел?

— Я игровой. А в игре, если ты хочешь и выигрывать, и получать наслаждение либо проигрывать, но без сожаления, нужно играться. Однако я — человек театра плоть от плоти, а это означает, что игра эта — не попросту игра, а «до полной смерти серьезно».

— На этот момент ты со мной играешь? Как кошка с мышкой?

— Я говорю тебе свою методологию. Вот я не люблю заниматься просто спортом — просто плавать либо бегать. Люблю, чтоб счет был, азарт, партнер, которого обыгрываешь. Другими словами быть наилучшим, но в конкретном контакте с конкурентом, в конкретной реакции, в отбивании мяча. Можно и проиграть, но прекрасно и в противоборстве.

Вправду ли я считаю то, о чем написал в Манифесте? Да, я так думаю. Понимаю ли я, что в некоторых местах это звучит легковерно? Да, понимаю. Осознанно я иду на это? Осознанно, так как считаю — это круто. В театре чрезвычайно много драматизации, потому я люблю театр больше сдержанный. А в жизни чрезвычайно много выдержки, потому я люблю на сцене больше драматизма и огромную открытость.

— Страсти по Манифесту поутихли либо идут волны?

— До настоящего времени идут: на улицах люди подступают: «Спасибо за Манифест», автографы берут, фотографируются. Про себя всякий раз думаю: «Ну, наверняка, на данный момент про сериал спросят». Нет — про Манифест. Прямо реально чрезвычайно много юных, и в принципе нет негатива. Я видел негатив лишь в Facebook и лишь от определенных людей, с которыми издавна не во френдах. И чрезвычайно много потаенной поддержки.

— От кого, к примеру?

— Не могу называть фамилии — люди страшатся. Однако одно уже могу не утаивать (Ксюша взяла у него огромное интервью), что спустя несколько суток после выхода Манифеста мне позвонил Алвис Херманис (латышский театральный режиссер с мировым именованием. — М.Р.) и произнес: «Костя, это отлично, я тебя поддерживаю. Все так и есть, я в Европе работал, знаю». Либо звонит человек, не знаю, где нашел мой телефон: «Я эмигрант, живу в Лос-Анджелесе, желаю сообщить спасибо за то, что вы это написали. Все так и есть». И почти все говорили это мне лично, но не вслух.

— Что за «но»? У нас-то пока открытая история, мы же не дошли до безумия толерантности.

— Фейсбучная история чрезвычайно агрессивна. Я же вижу, как в соцсестях почти все люди не способны выдержать прессинг. Если кто-то напишет: «Это скотина, я больше с ним не здороваюсь, он этот-сякой», то люди пасуют и начинают подтверждать свою невиновность. А мне все равно, я даже не отвечаю. У нас много моралистов. Почему эти люди берут право читать мне мораль, брать тон правды, проповедника, святого отца? Моим родителям осмеливаются писать: «Ваш сын этот-сякой». Однако предки молодцы, как и я, они с юмором выдерживают обвинения.

— Твой Манифест почти во всем совпал с официальной идеологией.

— Да, он кажется консервативным, и я подразумевал, что он попадет в людей среднего возраста, больше солидных, устаканившихся в жизни, но ты не представляешь, как он расценён юными. Там, где сообщается о свободе чувств, об энергиях, о свободе обожать и непереносить, — они ведь чрезвычайно ощущают совсем не муниципальные запреты, а запреты собственного общества: «Придавили руки к для себя, чтоб не размахивать, втянули головы в шейки, чтоб не высовываться, и аккуратно идите по жизни». И вдруг они видят то, что кто-то так размашисто-отчаянно выплясывает — как данный Манифест — и они к данному чрезвычайно подключаются.

За годы жизни с Ксюшей я не нашел доказательства её посещений больших кабинетов

— А у тебя после манифестного шума был какой-то сигнал из Кремля? Быть может, сообщили: «В конце концов кто-то умно определил наши мысли»? И во что ты конвертируешь победу Манифеста?

— У меня нет конвертации, как ни удивительно. Трудность, а точнее, это не трудность — я ни с кем из Кремля не общаюсь. При том Манифест всколыхнул большое число говна. Если ты посмотришь выборку выражений различного рода специалистов политологии, видно, как всех он раздражил. А знаешь почему? Так как вдруг на их территорию врывается какая-то другая энергия, какой-то неофит, у которого «средства» в принципе-то в другом банке (занимается театром и кино), а здесь в прессе за 7 дней у него миллион просмотров. Для них это полный шок. И, естественно, их это бесит, так как кто-то из них что-то схожее говорил, лишь они произносят это расшаркиваясь и извиняясь, но не отчаянно и нахально. И выясняется, что у них просто нет энергии это произнести.

— Разве возможности твоей супруги, которая все-же близка (либо была близка) в руководству, не располагают к таким сигналам?

— Правдиво сообщу, за годы жизни с Ксюшей я не нашел доказательства её посещений больших кабинетов. Быть может, она всекрете их посещает? Она так же, как и я, по причине почти всех актуальных моментов задается вопросами: как, почему, для чего? Пропадает, переживает, беспокоится. Она располагается полностью в живом потоке. Как я вижу, у нее нет какого-то троса, связывающ?? её с верхами, страхующ?? либо ведет…

— Все же во власть-то она шла.

— Шла и ушла. Сейчас она строит этот удачный медиабизнес и, видимо, по удачливости, по размеру аудитории опередила Дудя. На сегодня в сеть-пространстве она основной интервьюер, поставщик и отражатель событий. Блестящий корреспондент.

— В вашем дуэте она основной боец? Я вижу, как она практически и осознанно нарывается (вторгается в монастыри, дискутирует с кавказцами) — испытывает судьбу на физическом уровне.

— У нас чрезвычайно различные нравы: я себя просчитываю, а она больше спонтанна. Ей труднее сдерживать свою спонтанность, чувственность и быть расчетливой.

— Прости, а как бизнес без расчета?

— В бизнесе она чрезвычайно расчетлива, но по жизни, в реакции на действия не просчитывающий себе угрозы человек.

— Однако все-же у вас обычная пара — вы же не трансгендеры. Она плачется тебе, ощущает, что ты — её спина, которая может в хоть какой момент прикрыть? Либо это она первой в пылающую дом?..

— Как в всех отношениях, кое-где мне нужны её поддержка, совет, утешение. Рассчитываю, что и я ей даю и поддержку, и совет, и в чем либо направляю. В действительности у нас равный взаимообмен. Вместе обсуждаем и её деятельность, и мою. Для меня принципиально её мнение, как я поступил, как высказался, какое интервью отдал.

— Последний вопрос про Ксению. Все-же она открыла тебе дверь в мир сурового бизнеса и около власти. Там лучше, чем в театре?

— Для меня не распахнулись двери в которой-то неизвестный красивый либо страшный мир — как было приблизительно, так и осталось, но с неким повышением, так как некоторое число знакомых Ксюши стали моими знакомыми, некоторое число моих контактов стали её. Однако моя жизнь радикально не поменялась, разве что, так как мы живем за городом, я обязан был приобрести машину, чтоб не растрачивать большие средства на такси.

— Какую марку купил?

— «Mercedes GLE200». Это привнесло в мою жизнь больше удобства, однако испить сейчас нереально. У театра есть служебная машинка, но я ею не пользуюсь. Вот в кабинете у меня стоит большой телек — я его сам сюда купил, стол купил. Не знаю, откуда взялась информация, что я зарабатываю здесь 400 тысяч рублей за месяц — зарабатываю от 100 до 150, зависимо от премий. Потому не могу сообщить, что что-то радикально у меня поменялось, не считая того, что живу за городом.

— Словом, как стоял Константин твердо на земле, так и стоит?

— И для меня это чрезвычайно принципиально. Я предпочитаю те рестораны, которые и предпочитал, мне нравится ходить пешком по улицам, мне нравится самому мыть посуду.

— У тебя нет посудомоечной машинки?

— У меня её никогда и не было. На данный момент есть, но я ей не пользуюсь. Люблю мыть сам. На протяжении дня в кабинете скапливается посуда — чашечки, пепельницы, — я всё мою, мне охото оставить кабинет незапятнанным и отвечать за себя. Не люблю зарастать собственностью либо ассистентами. Мне очень нужно держать под контролем свою жизнь. В профессии принципиально уметь делегировать возможности, но в собственной личной жизни усердствую очень не прилипать к подпоркам и поддержки.

«Возьмем фраки на Рублевке и будем играться»

— Ясно, что, как всякий человек, ты не желал бы погибнуть от коронавируса. А чего бы ты больше всего не желал, чтоб с тобой произошло как с художником?

— Я бы желал, чтоб во мне сохранялась неуверенность — мне кажется, это мое достоинство. Я чрезвычайно неуверенный внутри себя человек, потому продуцирую вовне чувство удачливости, но снутри не убежден в для себя, и это делает меня острым, нервным, живым. Неуверенность, мнительность время от времени — вот это я опасаюсь утратить. Чтоб не пришла благость, успокоенность: делаешь спектакль и знаешь, что получится, живешь и понимаешь, что завтра все будет так же отлично, как и вчера. Мне хотелось, чтоб у меня сохранялось это путешествие по жизни, когда непонятно, что за углом.

— Однако понятно, что будет в последующем сезоне в твоем Театре на Малой Бронной?

— Будет «Вишневый сад», будет Платонов режиссера Александра Молочникова. На данный момент в Театре Наций я завершу постановку «На всякого мудреца достаточно простоты» по Островскому (премьера в сентябре) и начну на Бронной репетировать «Кретина» по Достоевскому. И еще есть одна современная пьеса — автора не могу назвать, если получится, то буду делать. Кирилл Вытоптов и Даниил Чащин — каждый будет делать что-то по Островскому. Пока одна классика.

— В связи с неперестающ коронавирусом, которые накрывают мир волна за волной, нередко появляется идея об Апокалипсисе. Если произойдёт это всё и людям, власти будет совершенно не до культуры, не до театра (только бы выжить), что станешь делать?

— Театр поддерживал жизнь в людях в революцию, в военное время. В Вахтанговском театре «Принцессу Турандот» во фраках игрались в самое нищее время, следовательно, и мы возьмем фраки на Рублевке и будем играться — если не для зала, то себе. А если и артисты в театр не смогут приехать, следовательно, будем просто биться за жизнь. Однако, не верю, что все будет плохо. Я последний оптимист — это раз, а во-2-х, я чрезвычайно верю в свою судьбу.

Я считаю о Бронной, забочусь о Бронной, желаю заниматься ей и ничем иным. Я даже из всех кинопроектов ушел. Я всецело сконцентрирован на театре и получаю от этого большущее наслаждение. Максимум, чего я захочу, так это написать еще одну книгу. Если у меня получится реформировать данный театр, это будет самой главной моей наградой.

Марина Райкина


  • Текст составлен по материалам сети Интернет. Нашими источниками являются крупнейшие интернет-издания и соцсервисы, в том числе которые размещают сведения как о событиях, так и информацию (в т.ч. компромат, скандалы) про политиков, госслужащих и бизнесменов, их биографии, информацию об их деятельности и деятельности подконтрольных им организаций. Подтверждение всем размещенным у нас материалам можно найти в сети.
  • Приглашаем к сотрудничеству по размещению новостей и рекламы всех заинтересованных лиц. Подробнее в разделах РЕКЛАМА и РАЗМЕЩЕНИЕ НОВОСТЕЙ.